AtomNews

Агентство атомных новостей  

RSS
АНОНС. ТОРЖЕСТВЕННОЕ ОТКРЫТИЕ ВЕСЕННЕЙ ШКОЛЫ НАЭК «ЭНЕРГОАТОМ»     ПРЕЗИДЕНТ ЭНЕРГОАТОМА И ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ПРОФКОМА КОМПАНИИ ПОДПИСАЛИ КОЛЛЕКТИВНЫЙ ДОГОВОР НА 2015 ГОД     О НЕДОВЕРИИ НАЦИОНАЛЬНОГО ЭКОЛОГИЧЕСКОГО ЦЕНТРА ЭКСПЕРТАМ ПО ЯДЕРНОЙ И РАДИАЦИОННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ УКРАИНЫ И МАГАТЭ     ХМЕЛЬНИЦКАЯ АЭС В 2014 ГОДУ УВЕЛИЧИЛА ПЛАТЕЖИ В БЮДЖЕТ НА 9% ‒ ДО 368,6 МЛН ГРН     ОПЕРАТИВНЫЙ ПЕРСОНАЛ ЗАПОРОЖСКОЙ АЭС ПРОХОДИТ КУРС ПОДДЕРЖАНИЯ КВАЛИФИКАЦИИ     
Статьи










Все статьи
Информационные партнеры
AtomInfo.ru
Асоціація «Український ядерний форум»
Вісник екологічної безпеки
Архів Вісника екологічної безпеки
История
Владислав Бирюков, Часкор

13.05.2010 11:57:17

Более полувека назад, в 1954 году в Физико-энергетическом институте в Обнинске была запущена первая в мире АЭС. В 1960—1970 годы ядерная энергетика воспринималась как однозначное благо, вершина прогресса и спасение человечества от энергетического голода.

В 1980–1990-е полярность резко сменилась — «бог из машины» превратился в дьявола. Начало нового века, похоже, опять изменило курс, спираль развития вышла на новый виток. Начинается «атомный ренессанс», а атомная энергетика становится одним из основных направлений инновационного развития России.

С чем он связан, и какие выгоды Россия может из него извлечь, «Частный корреспондент» выяснил у Владимира Каграманяна, советника генерального директора ГНЦ ФЭИ.

— Почему пошли разговоры о ядерном ренессансе, что позволяет на это надеяться?
— Прежде всего, темпы строительства новых реакторов и заявленные планы на будущее. Если Индии и Китаю удастся в полной мере реализовать свои замыслы, то лет через 20 количество энергетических реакторов в мире может примерно удвоиться (по последним данным МАГАТЭ, их 438). Для сравнения: за последнюю четверть века число работающих на планете реакторов почти не изменилось.

— Что же произошло в мире, что он стал поворачиваться лицом к ядерной энергетике?
— С одной стороны, экономикам развивающихся стран остро требуются новые энергетические мощности. С другой, уроки Тримайл Айленд и Чернобыля пошли атомной индустрии впрок, позволив выйти на новый уровень безопасности. И общество это оценило. С третьей, человечество ищет возможности слезть с нефтяной иглы, и ядерная энергетика, на сегодня обеспечивающая около 15% глобальных потребностей в электричестве, самый реальный способ это сделать.

— Есть ли принципиальная технологическая разница между теми реакторами, которые строились раньше, и теми, что планируются к вводу в будущем?
— Да, есть. Существует два принципиально разных типа атомных реакторов — на тепловых и быстрых нейтронах. Все коммерческие энергетические реакторы, существующие сегодня, тепловые. При этом тепловая атомная энергетика по самой своей сути не более чем временное, промежуточное решение, рано или поздно нам придётся переходить к быстрым реакторам. В принципе, это было понятно ещё в 1950-е годы, но решение всё откладывалось до лучших времён. Теперь же время, похоже, пришло.

В декабре 2009 года в Киото прошла конференция, которая расставила точки над i. Если атомная энергетика будет жить, ей нужны быстрые реакторы. Невозможно развиваться энергетике, у которой сырьевая база мизерна — урана-235, нужного для тепловых реакторов, в десять раз меньше, чем газа. И даже если допустить, что запасы доступного урана увеличатся в десять раз, допустим, научимся мы из океана его добывать эффективно, остаётся проблема отходов.

На Киото-2009 развитые ядерные державы определились с технологиями и планами на первую половину XXI века (горизонты планирования в ядерной энергетике довольно далёкие). Индия уже строит быстрые реакторы сама, а Китай заключил соглашение с Россией о постройке двух быстрых реакторов БН-800. Специфика ситуации в том, что работающего БН-800 у нас пока нет. Этот реактор в нашей стране строится на Белоярской АЭС (запуск должен состояться в 2013 году), а сейчас Россия располагает только прототипом БН-600 (цифра означает мощность в мегаваттах), запущенным 30 лет назад. Но у других ядерных стран — США, Франции, Японии — работающих быстрых реакторов сейчас нет вообще.

    Здесь необходимо сделать поясняющее отступление.

    Сегодня в «большой» атомной энергетике и ядерном оружии в качестве «горючего» в основном используются лишь два изотопа: уран-235 и плутоний-239. Урановое топливо для тепловых реакторов, с 3—5% содержанием U235 получают из природного урана путём обогащения. Дело в том, что большую часть природного урана (99,3%) составляет более стабильный изотоп-238, так что на долю урана-235 в земной коре приходятся лишь жалкие 0,7%.

    В большинстве атомных реакторов применяется урановое топливо, в нём содержание урана-235 составляет первые проценты, реже десятки процентов (остальное приходится на уран-238, который в реакции деления не участвует). Плутония в природе нет, он накапливается в результате облучения нейтронами урана-238 в реакторе. В облучённом ядерном топливе (ОЯТ, это то топливо, которое уже поработало внутри реактора) тепловых реакторов накапливается так называемый энергетический плутоний, в котором доля изотопа-239 около 60% (остальное приходится на высшие изотопы плутония 240, 241 и 242). Плутонием можно «топить» тепловые реакторы, однако здесь он менее эффективен, чем уран-235, а процесс получается более дорогим.

    Для изготовления ядерного оружия сначала использовался высокообогащённый уран. Но более эффективен плутоний с высоким содержанием изотопа — 239. Такой плутоний оружейного качества нарабатывается в специальных технологических реакторах (заточенных на получение не энергии, а именно ядерных материалов).

    Исторически сложилось, что атомная энергетика использовала в основном уран-235, а оружейники — плутоний, полученный из урана-238 под действием распада того же самого урана-235. Но у этой устоявшейся системы есть свои недостатки.

    Во-первых, извлекаемые запасы земного урана-235 относительно невелики. Если говорить о разведанных сейчас месторождениях и нынешних темпах потребления, то этот изотоп должен кончиться даже раньше, чем нефть с газом. Какой смысл развивать подобную энергетику?

    Во-вторых, в ОЯТ, которое выгружают из реактора, накапливаются радиотоксичные продукты, в том числе энергетический плутоний, который неэффективно использовать в тепловых реакторах. Что с ними делать — не очень понятно. Сейчас, как правило, ОЯТ во всех странах хранят при атомной станции (что не может продолжаться вечно) и рассматривают варианты его окончательного захоронения в глубоких геологических формациях. Но подходящие формации ещё надо найти, а заодно получить согласие местного населения, которое, как правило, не очень-то радуется перспективе соседства с ядерным хранилищем. Всё это бывает не так просто. Поэтому часто решения по ОЯТ просто откладывают на будущее.

    В-третьих, ядерные державы накопили гигантские запасы урана-238, оставшегося после выделения урана-235. Его нужно где-то хранить.

    В-четвёртых, за годы холодной войны в США и СССР было накоплено много оружейного плутония, от которого вроде бы нужно частично избавляться. А как уже было сказано, существующие реакторы плутоний переваривают неважно. Просто закопать в землю (как предлагали американцы) не позволяет хозяйственная рачительность и опасения за возможные проблемы в будущем.

    Все эти проблемы вроде бы могут решить быстрые реакторы, которые можно кормить смесью плутония (оружейного или энергетического) и урана-238. Причём специфика быстрых реакторов в том, что они могут воспроизводить столько же плутония (из урана-238), сколько потребляют. Отношение этих двух величин называется коэффициентом воспроизводства (КВ). Его можно сделать равным единице и тогда реактору понадобится только стартовая порция плутония, и дальше нужно будет добавлять в топливо лишь дешёвый и доступный уран-238. Если КВ больше единицы, то реактор позволяет получать и электроэнергию, и лишний плутоний (для других быстрых реакторов или для оружия) — такой реактор называют бридером. Если КВ меньше единицы, то в реакторе можно утилизировать лишний плутоний, и он называется выжигателем.

    Итак, быстрые реакторы решают проблему ограниченного запаса урана-235, поскольку работают фактически на уране-238, а плутоний в них выступает эдаким неразменным рублём (существуют также варианты быстрых реакторов, в которых расходуемым топливом выступает торий-232, а неразменным рублём — получаемый искусственно уран-233).

    Попутно быстрые реакторы решают поставленные выше вопросы: куда девать запасы плутония, накопленного в ОЯТ тепловых реакторов и высвобождаемого в процессе сокращения ядерных арсеналов, а также урана-238, накопленного в огромных количествах в виде отвалов обогатительного производства — всё это пойдёт в дело. И, наконец, быстрые реакторы сильно сглаживают проблемы ОЯТ, об этом подробней в продолжении интервью.

— Как организован топливный цикл тепловых реакторов?
— Смотрите, в реактор гигаваттной мощности нам нужно загрузить примерно 20 тонн обогащённого урана. Через год топливо нужно заменить на свежее. За этот год в реакторе «сгорела» только одна тонна из 20, но менять всё равно нужно. Во-первых, изменилась реактивность топлива — с ним будет тяжело дальше работать, во-вторых, дольше не выдержат конструкционные материалы топливных элементов (сталь при интенсивном облучении нейтронами быстро теряет прочность). Итак, у нас получилось 20 тонн радиоактивных отходов — ОЯТ. Но чтобы получить исходные 20 тонн обогащённого урана, вы выкопали 200 тонн природного урана. 180 тонн, после процедуры обогащения, пошли в отвал. Получается, что сжигая тонну урана, мы имеем 199 тонн отходов — часть в отвале обогащения в складах стоит, часть в ОЯТ. Хорошая арифметика?

Отвалы обогащения, конечно, занимают место, но они хотя бы не несут особой опасности. А что делать с ОЯТ? Здесь есть разные варианты. Один — централизованно закопать всё это очень глубоко на хорошее геологическое хранение. Так планируют поступить, например, Швеция и Финляндия. Второй — хранить отходы при самой станции, откладывая окончательное решение на будущее. И то и другое решение сдерживает дальнейшее масштабное развитие АЭ в мире. В первом случае, так называемые плутониевые шахты требуют постоянного внимания и контроля. Во втором случае, мы фактически перекладываем ответственность за решение на будущие поколения.

Существует и третий вариант — переработать отходы и разделить их на фракции, чтобы потом каждой распорядиться отдельно. В этих 20 тоннах ОЯТ около тонны — продукты деления (различные радиоактивные изотопы), 200 кг плутония, 30 кг младших актинидов, а всё остальное уран.

И здесь ситуация для тепловых и быстрых реакторов кардинальным образом отличается. В тепловых и плутоний особо не нужен, и уран потребуется опять обогащать. В быстрых реакторах мы можем использовать все эти компоненты повторно, ну кроме продуктов деления и актинидов (хотя есть идея и актиниды закрутить в работу, физика позволяет). При такой системе ОЯТ почти не накапливается — получается замкнутый цикл.

— Но отходы у быстрых реакторов всё равно будут?
— Будут, конечно, безотходной технологии в принципе не бывает. Но их будет намного меньше. Если мы убираем больное место ОЯТ тепловых реакторов — плутоний, то это позволяет уменьшить нагрузку на геологическое хранилище раз в 10. Выгрузили, некоторое время подержали, тепловыделение спало, переработали. То, что надо захоронить — захоронили (продукты деления), а что можно — используем для топлива (уран, плутоний, младшие актиниды частично).

— Если быстрые реакторы такие замечательные, почему же их до сих пор нет?
— На этот вопрос так коротко не ответишь, здесь виновата гремучая смесь политики, экономики, технологий, человеческой психологии и много чего ещё.

Мирная атомная энергетика, на мой взгляд, вообще родилась как попутное направление: никогда бы она не появилась просто из нужд общей энергетики. Но поскольку ядерные технологии были нужны для оружейной программы, то появилась мысль использовать их и для получения энергии.

И тут началась своеобразная конкуренция между США и СССР. Причём в США сразу поняли, что мирная атомная энергетика должна быть построена немного на других основах, чем оружейная программа. Впервые мысль о том, что лучше использовать быстрые реакторы, позволяющие эффективно «сжигать» ядерное топливо, в Штатах высказал ещё Энрике Ферми. И самые первые экспериментальные энергетические реакторы были именно быстрыми. Американцы уже в 1951 году подключили лампочки к экспериментальному быстрому реактору EBR-1 и показали, что эту технологию можно использовать для получения энергии.

У нас же было принято решение о строительстве энергетических реакторов на основе военных тепловых технологий, и в 1954 году в Обнинске состоялся пуск первой уже достаточно солидной атомной станции. Кстати, после этого разгорелся идеологический спор: а кто был первым? Американская лампочка была раньше, но у нас сумели доказать, что обнинская станция была первой, которую подключили к энергетической сети.

Эта политическая игра, идеологическое соревнование двух систем привело к решению развивать атомную энергетику. Причём уже тогда было понимание, что хорошо бы использовать быстрые реакторы, в которых уран не просто «горит», но образуется ещё много лишних нейтронов (быстрых), которые позволяют создать в тех же реакторах ещё и новое топливо из бесполезного 238-го урана.

Эта мысль сначала завоевала умы в США, потом и у нас. Но, к сожалению, стало ясно, что здесь нужны совершенно новые технологии. Такой реактор уже нельзя, например, охлаждать водой, как тепловой, потому что вода нейтроны хорошо замедляет. В быстром реакторе не должно быть ничего лёгкого, вроде графита. Получается, что быстрый реактор может работать только на относительно тяжёлых теплоносителях. Сначала в этой роли пробовали ртуть, потом смесь металлического натрия и калия, потом висмут-свинец…

Первый ртутный реактор построили тоже в Обнинске в ФЭИ в 50-е годы, но прожил он недолго. Оказалось, что ртуть имеет дурацкую привычку просачиваться в любую дырочку. Зарисовка с натуры: электрик со стороны приезжает на реактор и видит, что труба под потолком привязана ниточкой к полу. А зачем, говорит, вы её привязали? А это, отвечают, не нитка, это ртуть протекла и сразу замёрзла. Ртуть, напомню, очень неполезная для здоровья штука, а тут ещё и радиоактивность. Поэтому разобрали его буквально через пару месяцев, и на этом ртутный эксперимент был закончен.

А в это время в военной области технологии уже довели более-менее до промышленного уровня. И тогда было принято решение использовать в мирной энергетике не быстрые реакторы, которые лучше, но которые нужно было ещё построить, а то, что есть уже сейчас. А было тогда два типа реакторов (и у нас, и в США): технологические для производства плутония (газографитные) и реакторы для подводных лодок (водо-водяные, где охлаждение и замедление нейтронов производилось водой). Первые оказались в энергетике не очень надёжными, эта линия сначала бурно развивалась, но потом быстро заглохла. А водо-водяные пошли в рост, и на этих реакторах и была создана коммерческая индустрия. Сначала только американцы, потом подключились французы, и пошло бурное строительство АЭС по всему миру. В те годы господствовало убеждение, что мир будет жить за счёт атомной энергии.

Было, конечно, понимание, что такая энергетика незавершённая. Но проблема была какая-то несерьёзная, так что принципиальное решение всё время откладывали. И все страны понимали, что это временная ситуация, что будут когда-то быстрые реакторы, и вот тогда все эти проблемы и решатся. Это была философия всех индустриальных стран, прежде всего США, СССР и всей Западной Европы. И Франция, и Великобритания, и Швеция, и Бельгия, и Германия считали, что светлое будущее может быть только с атомной энергетикой, быстрыми реакторами и замкнутым топливным циклом.

— То есть для ядерной энергетики изначально был выбран не самый лучший путь развития?
— Существует и такое мнение. Возможно, если бы мы пытались построить энергетику сразу на быстрых реакторах, то сейчас не было бы никакой. Быстрые реакторы объективно сложней, не так просто их построить. Были проблемы с безопасностью, у американцев активная зона экспериментального реактора, например, частично расплавлялась, топливо оказалось не такое простое, а с теплоносителем — к тому времени все остановились на жидком натрии — вообще куча проблем (натрий ведь и горюч, и с водой очень активно реагирует, в общем, не самый спокойный материал).

— Ну хорошо, а почему быстрые реакторы не появились в 1980-е годы, когда технологии уже были отработаны?
— К 80-м годам рост атомной энергетики начал постепенно останавливаться. Первым серьёзным камушком в огород атомной энергетики была авария на американской станции Тримайл Айлэнд в 1979 году. После неё в США сразу резко повысились требования к безопасности, и цена АЭС из-за этого выросла на порядок. До аварии в Штатах было заложено 400 (!) новых блоков, в дополнение к той сотне, что уже была. После аварии все эти проекты были остановлены, просто не выдержали по экономике.

Вторую подножку быстрым реакторам подставила, как ни странно, Индия. Эта страна абсолютно легально купила у Канады тяжеловодный реактор, речь шла об использовании энергии для мирных целей. После этого индийцы немедленно переключили этот реактор на военные рельсы, сделали на нём плутоний и взорвали ядерный заряд. Технологически тяжеловодный реактор для оружейников — это как раз то, что нужно: там низкая глубина выгорания, часто вытаскивается топливо, и он работает практически на природном уране, не нужно серьёзное обогащение.

После этого к Канаде выстроились в очередь Аргентина, Бразилия, Чили, Пакистан и ещё куча подобных стран, жутко заинтересованных в «развитии атомной энергетики». Причём в их числе, как ни странно, оказалась и социалистическая республика Румыния. Канада, конечно, всё понимала, но, во-первых, это деньги. Во-вторых, нигде в договоре о нераспространении не было ограничений на продажу технологий. Можно любую технологию использовать, но под контролем агентства МАГАТЭ. Но в те годы контроль был над теми технологиями, которые страны заявляли — джентльмены верили на слово. А если ты рядом сделал что-то ещё, но не заявил, то этого как бы и не существует.

Эта проблема привела к большой обеспокоенности США как главного ревнителя мирового баланса. Одно дело тягаться только с СССР, другое — с десятком ядерных стран. В США на политическом уровне очень сильно раздули эту проблему и корнем зла назначили плутоний — вот оно слабое звено в атомной энергетике. Так что же мы будем развивать быстрые реакторы, давать пример? А быстрые реакторы подразумевали, что будет переработка топлива, извлечение плутония, иначе вроде бы и смысла в них нет. Кроме того, в быстрых реакторах можно в специальных экранах нарабатывать очень хороший плутоний оружейного качества. И США приняли политическое решение: мы не будем сами развивать быстрые технологии и другим не дадим; а Штаты, надо сказать, до этого времени лидировали в быстрой теме.

После этого майка лидера перешла к французам. Они довели технологии по водной переработке ОЯТ до коммерческого уровня, разработали новое уран-плутониевое топливо, сделали хороший экспериментальный натриевый реактор «Феникс» и начали строить первый в мире коммерческий быстрый реактор – «Суперфеникс» на 1200 МВт. Французы, конечно, не захотели останавливать свой проект в угоду американцам. И Европа — Франция, Великобритания, Германия — плюс СССР, который был близок к французам по уровню развития технологий, оказались в оппозиции США. Французы думали, что они готовят технологии для всей Европы, а тут какие-то американцы командуют.

«Суперфеникс» оказался очень дорогим, чуть ли не в три раза дороже теплового реактора. Посыпался ряд проблем: течи натрия, организационные неувязки, а потом вообще рухнула крыша машинного зала. Упала она всего лишь над турбиной, то есть ничего опасного, но звучит-то как — «на АЭС рухнула крыша». Очков «Суперфениксу», головной блок которого разрабатывался Францией вместе с Германией, Италией и Великобританией как первый коммерческий европейский быстрый реактор, это, конечно, не добавляло. Но реактор всё же запустили, и тут через месяц грянул Чернобыль.

И ещё один штрих: в 80-е годы политика повышения энергоэффективности, проводившаяся по всей Европе, начала давать плоды: потребности в энергии уменьшились. А у французов 80% энергии уже было завязано на АЭС, так что им приходилось маневрировать мощностью станций в зависимости от колебания нагрузок (а для АЭС это плохо, желательно работать на постоянной мощности). То есть во Франции был уже перебор энергомощностей, а тут строится чудовищно дорогой быстрый реактор, который никак не заработает, и крыша падает, и ещё Чернобыль…

На этой волне отношение к быстрым реакторам во Франции стало резко ухудшаться. Чтобы как-то спасти своих людей и хотя бы часть технологий, французы решили переориентироваться на другую проблему — переработки ОЯТ. Делать из него MOX-топливо (mixed oxide — оксидное уран-плутониевое) и сжигать его уже не в быстрых, а в тепловых реакторах. Это частично сняло напряжение, поскольку на заводы были уже потрачены большие деньги, да и ОЯТ накапливать тоже как-то неправильно.

Однако получилась большая разница. В тепловом реакторе плутония нового накапливается мало, в два раза меньше, чем загрузили. Реактор становится выжигателем плутония. Но это полбеды. После плутония идут трансурановые элементы, младшие актиниды — америций, кюрий, весьма радиотоксичные и опасные. В итоге возникли идеи трансмутации: с младшими актинидами мы разберёмся потом, на быстрых реакторах. Это хотя бы позволило французам сохранить экспериментальный реактор «Феникс» для исследований по переработке отходов. А «Суперфеникс» закрыли после нескольких лет работы под постоянным давлением зелёных.

— А как было у нас?
— В СССР всё развивалось несколько по-другому. Мы так торопились с запуском БН-350 и БН-600, что не хватало сил на разработку уран-плутониевого топлива. И мы запустили реакторы на обогащённом уране. Это выглядит не очень логичным для быстрого реактора, он же должен решать проблемы ОЯТ, да и уран-235 сгорает хуже плутония (в быстром реакторе), меньше нейтронов, и топливо очень дорогое получается… Но Средмаш тогда обладал всеми мощностями, в том числе обогащения, и эта проблема стояла не так остро.

Сейчас, смотря с высоты прошедших лет, я считаю, что это было очень правильно. Французы решали одновременно несколько задач: и нового топлива, и переработки, и теплоносителя — и увязли во всём этом. А мы были сосредоточены только на натрии. С ним было много проблем, но потом это всё как-то утряслось, мы научились решать проблемы. Потом появилась идея в том же корпусе сделать БН-800 большей мощности, отработать правильное уран-плутониевое топливо. Запустили вроде бы эту программу, но началась перестройка, а потом Чернобыль… Я лично очень благодарен той паранойе в обществе, которая развилась после Чернобыля. Она нам позволила вывести индустрию на совсем другой уровень безопасности. Но тогда атомной отрасли пришлось несладко.

В общем, у нас, как и везде в мире, случился полный провал по быстрым реакторам, но со своей спецификой. Наши учёные, в отличие от западных, не разбежались, а продолжили работать, несмотря на прекращение финансирования.

А в конце 1990-х ситуация начала меняться. Атомные станции работают стабильно. В Европе появилось понимание, что альтернативные источники энергии всех проблем не решат, что у них есть свои ограничения (многие европейские страны на 30—40% используют атомную энергию). Даже в Германии, законодательно отказавшейся от АЭС (там приняли закон, согласно которому блок работает 32 года, после этого должен быть закрыт, а строительство новых реакторов запрещено), есть шансы, что новое правительство будет менять политику; недавно, например, разрешили исследовательские реакторы. То же и в Швеции, где сначала собрались было выводить АЭС, идёт обратный процесс.

На этой волне смягчения отношения к атомной энергетике появилось несколько проектов международного развития быстрых реакторов.

Наш министр Адамов выступил с идеей, что будущее за быстрыми реакторами, но на другой основе. Другое топливо (нитридное), другой теплоноситель (свинец), другая переработка (пирохимия), в общем, всё другое и — на бумаге — намного лучше, чем было раньше. Эту идею предложили Путину, и он выступил на Саммите мира в 2000 году, предложив совместную разработку таких идеальных реакторов, которые безопасны (свинец куда менее активен, чем натрий), которые нельзя использовать для бомб, потому что можно обойтись грубой переработкой, не выделять плутоний, а применять его в смеси с ураном и осколками деления. На такое активное и грязное топливо никто не позарится, чтобы использовать его как оружие. Кроме того, обещалось, что такие реакторы, используя «грязное» топливо, оставят после себя «чистые» отходы.

В общем, этакая прекрасная картинка, и в МАГАТЭ для её развития был создан международный проект ИНПРО. В США поняли, что остановить быстрые реакторы не получится, так что нужно хотя бы контролировать процесс. Они собрали форум Gen4, пригласив туда только своих надёжных сторонников.

Но тут и у нас, и у американцев появилось понимание, что если мы поделимся технологией со всем миром, то последствия будут непредсказуемыми. Да, грязное топливо для бомбы использовать нельзя. Но работающие по этим технологиям страны получат опыт и потом смогут использовать его для военных программ.

Проблема нераспространения ведь не связана с тем, что кто-то что-то украдёт под контролем МАГАТЭ. А в том, что правительство получает знания и использует их для военных технологий. Это показывает пример и Ирака, и Северной Кореи.

Чтобы понять, как решить проблему (обеспечить масштабное глобальное развитие атомной энергетики и одновременно нераспространение), ИНПРО остановился на идеологических и институциональных вопросах. А в Gen4, где собрались страны-разработчики быстрых реакторов, все вернулись к тому, что у них было разработано до этого: французы и японцы к натрию и MOX-таблеткам, американцы к натрию и металлическому топливу, в общем, национальный багаж уже выполненных наработок оказался намного важнее общей идеи. Технологические ноу-хау не получаются просто на бумаге, они требуют огромных средств и долгой работы. Та же проблема встала и перед нашим свинцовым проектом.

Источник: Частный корреспондент. Беседовал Владислав Бирюков



 

 

Другие статьи по теме

В мире(744), Дискуссионный клуб(375)

 

Комментарии

* Ваше имя
* Комментарий
 
правила размещения комментариев
 
 
Истории










Вся история
Опрос
Будет ли реализована директива президента Украины о диверсификации реакторных технологий?

Уже приступили
Будет, но при следующем Президенте
Будет, но через одного Президента
Тут бы назначения президента "Энергоатома" дождаться

Теги
Атомпром(245) - АЭС(793) - В мире(744) - Дискуссионный клуб(375) - ЗАЭС(162) - Инжиниринг(26) - Кадры(132) - КИУМ(7) - Курьезы(39) - МОКС-топливо(14) - МЦОУ(31) - Наука(83) - Оказывается(130) - ОЯТ(89) - Продление ресурса(86) - РАО(54) - РАЭС(152) - Регуляторная политика(367) - Термоядерный реактор(15) - Технологии(202) - Украина(489) - Уран(215) - Финансы(207) - ХАЭС(202) - Цирконий(9) - ЧАЭС(247) - ЮУАЭС(189) - Ядерное машиностроение(175) - Ядерное приборостроение(25) - Ядерное топливо(396)
Реклама
Авиабилеты avia.ua
Погода Киев
© 2009-2020 AtomNews
Агентство атомных новостей
Использование и перепечатка материалов допускается при указании ссылки на источник.

Разработка и дизайн
Интерактивные системы